Вчера я вышла в супермаркет, в который раз испугалась и спряталась. Найдете меня - я ваша, не найдете - я за шкафом. Там такое происходит, что жить становится не страшно, а противопоказано. Можно либо долго ходить и удивляться каждому ценнику, либо не глядя набрать в корзину нужного и охуеть один раз, но уже на кассе, где и продаться в рабство за кусок мяса на анаболиках.

Вообще, в супермаркете все были очень грустные. Грустно ходили посетители, не отваживаясь стать покупателями, грустно смотрели с полок продукты, истекая сроком годности, грустно чернели под искусственным солнцем бананы, и грустно шевелил плавниками в аквариуме полуживой облезный карп. Между рядами неслышно бродили призрачные тени бабулек с калькуляторами, некоторые предусмотрительно в белых тапках, шептали что-то негромко под нос, и вся атмосфера в целом очень напоминала музей.
Радостно стояли только сахар и соль, - они-то знали, что в консорциуме со спичками переживут и карпа, и старушек, и весь супермаркет в целом. Да еще из репродуктора разносилась веселая попса, нарушая общую картину. Хотелось сменить пластинку на Моцарта и долго плакать под реквием, чтобы не диссонировать с окружающей скорбью по колбасе за три-двадцать.

Мое лицо органично сливалось с пейзажем: я стояла у витрины и подозрительно смотрела на фарш, а фарш грустно смотрел на меня. У нас друг к другу было много невысказанных вопросов. Например: какой процент фарша в фарше по 109 рублей, если цена мяса около 250? Или - сколько в нем сортов этого самого мяса, пять или семь? И не вреден ли он для здоровья? И вообще: какой из этих вопросов риторический?
Однако фарш не отвечал мне взаимностью и медленно растекался по железному дну. Мы долго смотрели друг на друга и налаживали ментальный контакт, пока не пришел добрый-дядя-продавец и не разогнал всех зевак. Идите отсюдова, говорит, хорошие люди, чай не цирк вам тут, чтоб рылами торговать. Фарш не продается - цены ему не сложим.

Стоявшая у витрины доселе грустная старушка - такая вся аккуратная и благообразная, как гимназистка на выданье, седая, сухонькая и с кружевным воротничком, - оживилась:
- Чегой он сказал, деточка?..
- Слишком свежий фарш, - говорю, - продавать жалко. Сказали - приходить когда скиснет, а сейчас цены на него нет.
Старушка посмотрела на меня ясными голубыми глазами и пропела чистым и хорошо поставленным голосом:
- Бляяять... Неужто снова подорожает?..
Я никогда раньше не слышала, чтобы слово блять так нежно звучало. И чтобы мат так органично слился с речью. Я даже в какой-то мере пожалела, что у нас больше нет института благородных девиц.

Боюсь представить, что ж они в наши годы.